Уголок Главная страницаНаписать письмо Пустышка
Название
Пятница, 18 августа 2017 года
О проектеКоординатыСемейная политика

Последние публикации

Архив




Село Давыдово. Социальное служение православной общины

Исторические чтения

Помнить и передать

Помнить и передать

От Ленинграда — до интерната Эрмитажа

 

В дневниковых записях Ольги Павловны Орловой (в девичестве — Усовой) — подробности военного времени, свидетельства о блокаде.

 

Ольга Павловна родилась в 1910 году в Кронштадте, детство провела в деревне на Псковщине. Окончила филологический факультет Ленинградского университета. В довоенное время (1933 год) вышла замуж за Павла Федоровича Орлова — инженера, кадрового военного с 1939 по 1949 год. Много лет преподавала на кафедре иностранных языков в Ленинградском педагогическом институте имени А. И. Герцена.
Страшную проблему пришлось решать ленинградским матерям: отправлять или не оправлять детей из города, вокруг которого вскоре сомкнется кольцо блокады… Где больше шансов погибнуть во время войны: в Ленинграде или где-то в других краях?..

 

Воспоминания Ольги Павловны очень дороги ее близким, но в них много такого, что интересно широкому кругу читателей.

 

Война уже идет

 

Первый день войны… Помню его так, как будто все происходило вчера.
В шесть часов утра проснулась от какого-то шума. Муж в ночном белье стоит у распахнутого окна, в небе проносятся самолеты. Полусонная, спрашиваю, шутя: «Что, это наши?» — «Наши, наши, спи!» Безмятежно засыпаю…

 

В 7 часов телефонный звонок. Мужа вызвали в часть (он — авиаинженер, провоевал финскую войну, остался в кадрах, место службы — ремонтные авиамастерские в Гавани на Васильевском острове). Он взволнован, срочно уезжает.

 

Меня беспокоят пока только дела семейные: сегодня, 22 июня, мы собираемся ехать на дачу в Сиверскую. Все подготовлено, остается только уложить спальные вещи. Из воинской части обещали дать машину для переезда. Когда она теперь будет, и вдруг придет без него? Но что это: по радио через короткие промежутки времени передают сообщение: в двенадцать часов слушайте экстренное выступление товарища Молотова.
Неужели самое страшное — война? Нет, это невозможно. Не укладывается в сознании. Немыслимо. Но что же тогда? Может быть, что-нибудь приятное? Были же экстренные сообщения о высадке Папанина на льдину, о спасении челюскинцев, да мало ли что…

 

Но почему не сразу сообщают, а с такими предупреждениями? Нет, конечно, война… Но кто ее объявляет? Неужели мы? Или объявляют нам? Это же конец всему, нарушение всей жизни. Все-таки не может этого быть, это совершенно невозможно осмыслить.

 

Женщина в нашем доме перешивает что-то то ли мне, то ли сыну — не помню точно. Сегодня утром обещала закончить. Иду к ней за заказом. «Посидите немножко, я сейчас дошью… Вы сегодня уезжаете?» — «Да вот, собирались. Как только придет машина. Конечно, если это не война…» — «Да, да, что же это может быть?» Вот скоро 12 часов. О чем будет говорить Молотов?»

 

То, что мы услышали в 12 часов, потрясло нас.
Никакого «объявления» войны — война уже идет. Уже с 4 часов ночи бомбят наши города и деревни, наша армия отступает, враг перешел границу, движется вперед… Как же так? Да, конечно, неожиданное, коварное нападение. Но, может быть, сейчас наступил перелом, собраны силы, и следующая передача последних известий сообщит, что враг отброшен? — Нет, чуда не происходит…

 

Дети: выводить или оставить?

 

Вечером звонит муж. Домой не жди, введено казарменное положение. Ни о какой даче речи быть не может. Потянулись дни, полные тревоги, непонимания, неизвестности. Перед очередной передачей на улицах замирает движение – толпы людей останавливаются на углах под черными раструбами громкоговорителей. Неясная, робкая надежда — а вдруг!.. Но с первыми же словами сводки она угасает — сопротивление наших войск опять сломлено, враг опять продвигается…

 

Как же точно передал ощущение первых дней поэт Сергей Орлов в своем стихотворении:

 

Я забыл, какого были цвета
У прощанья руки и глаза,
Помню только, как померкло лето
И пришла по радио гроза.
Черный диск затмил от нас светило,
Вместо солнца в небе — черный диск…
Глаз с него Россия не сводила,
И гремел динамик болью вниз…

 

Муж звонил из части почти каждый вечер. Жду от него советов – что делать? Не лучше ли уехать из города? Может быть, все-таки поехать на дачу? (Боже, как я была наивна или просто глупа!) – Нет, это исключено! — Может быть, поехать к родным в Ржев? – Ни в коем случае! Но вообще уезжать надо, надо вывезти детей. Но куда и как?

 

Но вот уже везде: на улице, в садиках, во дворе идут разговоры о том, что будут вывозить детей. Организованно. Меня вызывают в школу, где организуется эвакопункт. Там мобилизуют на работу. Создаются первые группы школьников для отправки в эвакуацию. Никто не знает подробностей. Все в смятении. Матери приходят, записывают детей, потом вычеркивают, на следующий день опять записывают…Отправляется первый эшелон. Матери, взволнованные, обеспокоенные, приходят узнавать, как доехали, есть ли адрес.

 

Мы еще ничего не знаем, нет никаких сведений. Стараемся успокоить — ведь дети не одни, с ними опытные учителя, все организовано государственными учреждениями, все будет хорошо. Но у самих нет уверенности в том, что мы говорим. Где только встречаются хотя бы две женщины — один разговор: отправлять или не отправлять. Помню славную семью на нашей лестничной площадке: молодые супруги, двое малышей, бабушка. Милые, интеллигентные. Уже появилось в обиходе слово «интернат». Эвакуируют не только школьников, но и маленьких детей, детские сады, школы.

 

«Отправить детей без родителей, — говорит бабушка, — это безумие! Если погибать, то будем вместе». Права ли она? Споры, споры, споры. Ведь взрослые будут работать, возможно — воевать тут, защищая город, а детей надо спасать. Но спасутся ли они? В каких будут условиях? Потеряются, не найдешь потом…
Как знать…

 

А женщин уже мобилизуют на оборонные работы: роют щели в городе и окопы в окрестностях. А детские сады уже закрываются — выезжают. Выезда взрослым из Ленинграда нет, вывозят только эшелонами людей в сопровождении ограниченного количества воспитателей. И вот судьба этой славной семьи соседей. Все они остались в блокадном Ленинграде. Первым умер от голода отец, в тяжелом психическом расстройстве. За ним скончалась мать, а вскоре и бабушка. Дети были еще живы, их взяли куда-то из пустой квартиры. О дальнейшей их судьбе никто из нас не знает. Выжили они? Вряд ли. Слишком мало было тогда для этого шансов. А может быть, если бы родители эвакуировали детей, то выжили бы и сами, не отрывая для них последнее от себя? Как знать…

 

Гуляя когда-то с новорожденным сыном на нашем бульварчике, я познакомилась с немолодой женщиной с младенцем, почти ровесником моего Вити. Мы подружились. Все довоенные годы Витя и Котик росли друзьями. Постоянно играли вместе, никогда не ссорились, всегда находили общий интерес. Шестилетнего Котю мать решила определить в детский сад. Он попал в детский сад Государственного Эрмитажа, заведующая которым была землячкой и другом детства его матери. И теперь, когда Эрмитаж организовал вывоз детей своих сотрудников дошкольного и школьного возраста, Анна Андреевна (так звали мать Котика) решила отправить с ними сына и предложила мне поместить туда и моих детей. Я колебалась недолго. Каждый новый день подтверждал, что вывезти детей необходимо. При каждом телефонном звонке муж убеждал меня в том же. Иных перспектив не было. В детский сад мои дети не ходили, сама я работала в школе и с дошкольными учреждениями связана не была. Я решила: отправлю детей и при первой возможности поеду вслед за ними.

 

Анна Андреевна была намного старше меня. Добрая, отзывчивая, она была в то же время трезвым, практичным человеком, смолоду самостоятельно пробивавшим себе дорогу в жизни. Доброжелательная к людям, но отнюдь не сентиментальная, она реально оценивала жизненные обстоятельства и имела определенное мнение по всем вопросам. Мне импонировали здравость ее рассуждений и трезвость поведения. Иногда я даже чувствовала в ней опору. И вдруг Анна Андреевна предстала передо мной другим человеком. Она приходила вся в слезах, мечущаяся, не знающая, какое принять решение, просила совета. Ей было больше сорока лет, муж старше ее (он уже не подлежал мобилизации). Котя — единственный, притом поздний ребенок. Ее стали одолевать сомнения. Отпускать ли Котю? Ехать ли потом вслед за ним в неизвестность, бросая мужа одного в Ленинграде (хотя и сама возможность такого отъезда представлялась еще проблематичной).

Вопросы, предположения – одно за другим. Пожалуй, в эти дни я впервые почувствовала себя по-настоящему взрослой, до конца ответственной за свои поступки. Конечно, многое приходилось решать и раньше, но какими несущественными казались теперь те проблемы? К тому же в семье были родители, затем муж, а теперь я должна была не только самостоятельно решать свои вопросы, но и укреплять волю другого человека. Мы много говорили, обсуждали, представляли разные возможности (а что мы в действительности могли себе представить!) и, в конце концов, остались верны первому решению. Я обещала: если они погибнут, а я буду жива, Котик останется в нашей семье.

 

Увидимся ли когда-то?

 

Дети уехали шестого июля. Отвозили их муж и няня. Меня провожать не взяли. Больше недели об эшелоне не было известий. Не знали даже точно, куда повезли детей. Еще накануне было определено направление в отдаленный район Ленинградской области. Но уже началась бомбежка отдельных мест, и в день отъезда маршрут изменили и дали направление в Ярославскую область.
Я продолжала ходить на работу. Организованный вывоз детей прекратился. Теперь эшелонами стали вывозить матерей с маленькими детьми. Рекомендовали выезжать и женщинам, дети которых были эвакуированы. Матери приходили в школу за справками. Сведений о первых эшелонах было мало и они были противоречивы. Приходили только первые адреса. Мы уговаривали матерей выезжать, выдавали талоны на места в эшелонах. Дни проходили в сплошной тревоге и ожидании. В воспоминании о них у меня сохранилось ощущение горькой зависти к людям, у которых нет детей…

 

К счастью, у мужа было ослаблено казарменное положение, и ночевать он приезжал домой. Мы старались поддерживать друг друга и не давать волю эмоциям. А когда из кухни доносились истерические рыдания, надо было идти и утешать няню, которая с причитаниями оплакивала своего любимого питомца Андрюшу. Это тоже было испытанием.
С няней надо было что-то делать. Она была немолодой и не очень здоровой женщиной, уже на пятом десятке, к тому же немного «богом обиженной», одинокой, родом из Даниловского района Ярославской области. В деревне у нее остались какие-то родственники, но ничего своего не было. Она никак не хотела уезжать из Ленинграда, но оставаться здесь ей тоже было невозможно.

 

Муж уйдет в казармы, я скоро уеду (это я решила твердо), поступить на работу она не сможет – на что и как будет жить? Уже сейчас ее посылают на оборонные работы, она не спит и стонет по ночам от боли в руках и ногах. И когда в школу сообщили об отправке эшелона до станции Данилово Ярославской области, я попросила талон и чуть не насильно проводила нашу няню на вокзал. Она благополучно добралась до родной деревни, какое-то время мы переписывались, надеясь еще встретиться после войны, потом наше общение прекратилось.

 

Но вот в Эрмитаж пришла телеграмма о прибытии эшелона на место и адрес: деревня Искробол, Ярославская область, станция «Красный Профинтерн». Мы не понимали, почему эшелон с детьми добирался до этой станции столько дней. Мы не привыкли к таким темпам передвижения. И только тут мы почти реально представили себе: какой же трудный путь проделали дети в жаркие летние дни. Но в телеграмме значилось: все дети здоровы.
И тут мне повезло. Буквально на другой день после получения телеграммы выяснилось, что отправляется эшелон до Ярославля. Я обратилась к начальству с просьбой освободить меня от работы, и попросила талон на поезд. Обе просьбы были удовлетворены.

 

Муж смог приехать домой, чтобы проводить меня. Несколько часов мы простояли на площади у Московского вокзала в извивающейся очереди. Женщины, многие с маленькими детьми, узлы с вещами. Долго ли ждать? Когда посадка? Ничего не известно. Уже под вечер стали пропускать на перрон. Наконец, подошел состав теплушек, и – какими только путями, но он оказался набитым людьми. Мужу удалось впихнуть мои вещи на какие-то нары, я втиснуслась среди вещей. Мы поцеловались последний раз, последний раз посмотрели друг на друга. Увидимся ли когда-нибудь?

 

Встреча с Андрюшей и Витей

 

На шестой день я добралась до деревни Искробол. Мужчина, подвезший меня по пути до станции, снял с телеги мои вещи. Ко мне сразу же подошли женщины. «Кто вы? Откуда?» — «Из Ленинграда. Я — мать детей Орловых». — «Что в Ленинграде? Как там? Не привезли нам писем?» А я в спешке даже не могла найти времени, чтобы сходить в Эрмитаж, взяться передать какие-то поручения. Непростительная оплошность.
Привели детей. Они рады встрече со мной, но вид у них какой-то растерянный, особенно у младшего, Андрюши, словно он не может понять, что происходит.

 

Они в разных группах. Андрюша в ясельной, где дети до четырех лет, Витя в старшей, дошкольной – ему семь. Воспитательница у него Нина Николаевна, бывшая заведующая детсадом, приятельница Анны Андреевны. Она сразу берет меня под свое покровительство, мы с ней, хоть заочно — знакомы.
Знакомлюсь с заведующей интернатом — Любовью Владимировной. Живая, энергичная, озабоченная: «Что вы собираетесь делать?» — «Конкретно, не знаю. Хочу работать, все равно где и кем, но неподалеку от детей».
«Вы педагог, но места воспитателей у нас укомплектованы. Пойдете на подсобную работу?» — «Согласна на любую». — «У нас не заполнены две вакансии: уборщицы и помощника повара».

 

Я раздумываю недолго. Представляю стоящие на плите ведерные чугуны и кастрюли, в которых варятся щи и картошка на полтораста человек. «Предпочла бы уборщицей», — говорю я. Так я вошла в штат сотрудников интерната Эрмитажа. Помощницей повара стала другая мать, приехавшая вслед за мной — научный сотрудник института археологии…

 

Тревожимся за детей

 

Интернат Эрмитажа размещался в семи помещениях. В большинстве своем, это были вторые этажи крестьянских домов, в основном — летние помещения. Только ясельная группа занимала отдельный домик с отапливаемыми комнатами и кухней через коридор (возможно, раньше здесь были колхозные ясли), да младшим дошкольникам предоставили весь первый этаж пустого дома. В остальных домах внизу жили потеснившиеся хозяева. Кое-кто из персонала снял себе «угол», воспитатели жили со своими группами…
Казалось, постепенно быт налаживался. Нет, скорее мы постепенно приспосабливались к новым условиям жизни, а то, что занимало наши мысли — события в стране, тревога за ее судьбу, тревога за будущее и судьбу доверенных нам детей, отодвигало на задний план многие мелкие неурядицы.

 

Почтовая связь с Ленинградом была еще регулярной. Некоторые матери, эвакуированные из Ленинграда в тыл, заезжали за своими детьми и увозили их с собой. Правда, таких было немного. Нескольких детей привезли дополнительно. Кто-то из старших мальчиков пытался бежать на фронт. Были случаи, когда мать или бабушка, с превеликим трудом выехав из Ленинграда, забирала ребенка и с еще большими трудностями увозила его обратно в город, не представляя себе, конечно, что ждет их там…
Тучи над страной сгущались все больше. Количество детей постепенно стабилизировалось — около 120 человек, при них 19 взрослых. Посуда, которую привезли из Ленинграда, билась катастрофически быстро. Ее уже не хватало на то, чтобы накормить детей в две смены. Это очень осложняло быт. Мы узнали, что на днях в селе за 18 километров будет ежегодная ярмарка и что там всегда продается много глиняной посуды. Любовь Владимировна выделила из персонала 8 человек, и во главе с ней мы отправились на ярмарку. Вышли с рассветом, шли по утреннему холодку проселочными дорогами по лугам, перелескам, переходили по кладочкам ручейки. Чувствовали себя как на отдыхе…

 

Болезнь сына

 

На ярмарке закупили глиняных мисочек, сколько только рассчитывали донести в своих заплечных мешках. Обратный путь уже шали усталые, притихшие, не обращая внимания на прелести окружающей природы. Присаживались отдохнуть. До дома оставалось меньше полпути. И вдруг неясный гул заставил взглянуть на небо: пролетал самолет. В те годы гражданская авиация не освоила еще просторы сельской глубинки и самолет был редкостью. Но что это? Самолет сделал один круг, другой, и тотчас под ним на земле поднялась туча черного дыма. Мы замерли: это же фашистский бомбардировщик! Он совершенно безнаказанно бомбил железнодорожную станцию в глубоком тылу! Сделав еще несколько кругов, самолет спокойно поднялся и улетел на запад… Как передать наши чувства: ненависть, ярость, злоба на нашу полную беспомощность — вот мы сидим здесь и бессильны хоть что-нибудь предпринять, и возникшая тревога за детей — мы-то считали, здесь они в полной безопасности…

 

А в интернате нас ждала беда: желудочные заболевания… Первым заболел мой Андрюша. Он, такой здоровенький прежде в Ленинграде, вообще плохо привыкал к ясельной жизни, часто капризничал, плохо ел и уже не раз попадал в изолятор с болями в животе. «Он очень нервный, — говорила Галина Осиповна. — «Но ведь дома он был такой спокойный ребенок!» — «А ты думаешь, на детей не действует эта резкая перемена обстановки? Он был слишком домашним ребенком… Андрюшу надо срочно изолировать и обеспечить ему индивидуальный уход».
Меры были приняты безотлагательно. В самом конце деревни нашли свободный, незаселенный чердак. Это была просторная, нежилая комната с не закрывающимся лазом вместо двери, светлая, чистая, еще никем не обжитая. Притащили туда детскую кроватку, принесли больного Андрюшу…

 

Этот период моей жизни, когда из уборщицы я превратилась то ли в нянечку, то ли в медсестру, затянулся на два месяца. Андрюша стал поправляться… Приносят письма из Ленинграда. Немногословные. Муж пишет только то, что «еще в жизни ни разу не был так занят, как сейчас». Что иногда попадает под обстрел, что получил боевое крещение и очень сильное (только позже я узнаю, что это был вражеский налет на оперативный аэродром), что очень скучает и беспокоится о нас, но надеется на скорое свидание…
У нас жизнь идет своим чередом. Через несколько дней нам приносят еще больную девочку — чудесную маленькую Олю. Она очень нравится Андрюше, он даже мечтает взять ее с собой в Ленинград. Утешает ее, если она плачет. Когда я ухожу: «Не плачь, мама сейчас вернется…»

 

Другая девочка — маленькая Ирочка была славной, спокойной девочкой. Но в свои два года она ничего не говорила. Первое детское слово «мама» она произнесла у нас, в изоляторе и обращено оно было ко мне…
За племянником Вовой
В августе я получила от сестры открытку из Ленинграда. Она писала, что в РОНО пришло, наконец, письмо из детсада, с которым был отправлен Вовочка, сообщением о месте их нахождения. Но она, работая и имея на руках пятимесячного ребенка (носила его в ясли, ребенок умер в блокадном Ленинграде, в декабре 1941 года), не могла разыскать сотрудников РОНО, которые уточнили бы адрес. Ей сообщили только, что детсад обосновался где-то в Ярославской области, за буем, недалеко от железнодорожной станции на букву «К».

 

В Ленинграде было уже очень неспокойно, враг приближался с каждым днем, и сестра просила меня, не дожидаясь точного адреса, разыскать ее сына Вову, и привезти его в наш интернат. К этому времени уже несколько наших сотрудников разыскали детей своих родственников и привезли к нам. Отпустили меня на два-три дня…
Меня не покидали неотвязные мысли — а куда я еду, даже названия станции не знаю, найду ли, а главное, не отправят ли за эти дни наш интернат?.. А репродуктор передавал тяжелые известия о Ленинградском фронте: наши войска оставили Кингисепп. Это же совсем близко от Ленинграда!..

 

Взяла билет на поезд Ярославль — Буй. Народ едет местный. Выяснилось, что есть станция Казарино, за две остановки до Буя. Нашлись люди из тех мест. — «А не знаете, есть ли там поблизости ленинградские дети?» — «Есть, километрах в четырех детский дом с ленинградскими ребятишками». И деревню назвали…
В Казарино поезд пришел ночью, пришлось ждать до рассвета, продрогла до костей. Долго шла в указанном направлении… Та ли это деревня, те ли в ней ленинградские дети? А может быть, их уже увезли дальше на восток? Вот, наконец, и деревня. Все спят, даже дымок из печей еще не тянет. Первый домик налево. Надпись: «изолятор». А вдруг Вовочка болен, лежит в изоляторе и не может со мной поехать? Ведь ждать я не могу…

 

Нашла заведующую. Спросила: «Есть ли у вас ребенок — Вова Ламанов? — «Есть». — Как камень с плеч. Объясняю, кто я, зачем приехала. Выслушала, обрадовалась, что может отдать ребенка родным…
Приводят ко мне Вову. Разочарованное личико: «Где мама?» — «Мама в Ленинграде, она сейчас не может приехать. А ты поедешь со мной, туда же, где Витя, Андрюша и Котик, будем жить вместе». Потом сообразила: бедный мальчик, ему сказали — за тобой мама приехала!..

 

Письма из Ленинграда

 

Когда я, уже с Вовой, вернулась в интернат, потянулись тревожные дни. Письма из Ленинграда, хоть и приходили, но были очень сдержаны. Муж пишет теперь реже, нет возможности, но просит меня писать чаще. Беспокоится о детях. Тоскует. О себе — отдельные строки. «Моя жизнь протекает весьма интенсивно. Работаю очень много и в самых различных условиях. Как видишь, жив и здоров. Беспокоится о нас, о матери и сестрах в Ржеве. От старшего брата были письма с фронта. Другой брат в первые дни войны звонил откуда-то с севера — сообщили соседи, больше вестей нет.

 

«В настоящее время в Ленинграде очень много народа из области и пригородов. Очень часто бывают тревоги и артиллерийский обстрел города. Много чего можно рассказать, но это потом. Очень скучаю. Весьма часто думаю о вас всех… Объявляют тревогу, уж очень нудный сигнал…» Это от 17/IX — 1941 года. А вот из письма от 27/IX:
«Теперь встречаться с Егоровыми мне стало труднее, ибо обстановка очень напряженная и я не могу… Вчера нас крепко обстреливали, как видишь — обошлось…»
Выручает Анна Андреевна Егорова — мать Котика. Она подробно описывает мне в письмах каждую встречу с моим мужем, каждый телефонный разговор, все, что о нем знает. Письма ее подробные, обстоятельные, но тоже достаточно сдержанные. «Жаль, что не выехала раньше, теперь, вероятно, не выеду. Все так неизвестно, хочется, чтобы скорее кончилось…» — «Разыскивать буду потом вас с тремя детьми. При малейшей возможности возьмите Котусеньку себе. Я и он уже привыкли к вам…» — «Не знаем, что нас ожидает, очень боюсь, что будем отрезаны…Теперь бандероли не принимают, очень жаль, что дети лишены книг…»

 

А вот от 14/X — 1041 года:

 

«… Недавно был ваш муж, он жив и здоров, хотя в его учреждение попала бомба, но не взорвалась… Вчера звонила ваша сестра, все живы. Переживаем многое, часто бомбят, попадают в жилые дома, тревоги бывают по шесть раз ночью… Вот в продолжении письма — тревога, тороплюсь, написала бы о многом, но нельзя…»
К тревоге за Ленинград и оставшихся там близких прибавлялись и наши проблемы. Вопрос о вторичной эвакуации интерната Эрмитажа вставал уже не раз. Предложений было много, и самых разнообразных.

 

Сокровища Эрмитажа были вывезены в Свердловск, туда же переправлена часть сотрудников. Ходили слухи, что в Свердловск поедет и директор Иосиф Абгарович Орбели, и заедет за детским интернатом. Как это может произойти практически — никто не представлял. Но речь шла не об одном нашем интернате. Угроза нависла над всей Ярославской областью. А в ней размещалось более ста интернатов с ленинградскими детьми…
 

Публикацию подготовила Евгения Дылева

Комментарии:



30.01.2010 02:47



Далее
Далее
Далее
Далее
Далее

Петербургский сюжет

Тотальный диктант в Плехановском университете написали в легендарной аудитории

8 апреля в стенах первого экономического вуза страны - в Плехановском университете - более 600 человек написали тотальный диктант. Текст диктанта прочитал Сергей Жигунов, советский и российский актёр, кинорежиссёр, заслуженный артист Российской Федерации. Мероприятие проходило в исторической аудитории университета, где в разное время выступали поэты Валерий Брюсов, Владимир Маяковский, проходили концерты Владимира Высоцкого. В этом зале и сейчас проходят знаменательные события. Год назад в этой же аудитории уже проходил Тотальный диктант, где диктатором выступал Сергей Безруков, а в ноябре 2016г. Плехановский университет принял в своих стенах первый Тотальный диктант на английском языке «Spell Well», который прочитал Владимир Познер.

Далее
Зарегистрировано как средство массовой информации 21 сентября 2007 года. Свидетельство - ЭИ N ФС77-29483
При полном или частичном использовании материалов, ссылка на www.spb-family.ru обязательна. © ООО «ИК «Артцентуриос», 2007.